Я пожал плечами, покрутил возле уха пальцем и махнул Вальке, чтоб выходил.

– Там, – сказал Борька Бунчиков, помолчал и добавил: – Ой! – отступая за невзрачную сосенку.

Я повернул голову, проследил, куда смотрит Борька, и челюсть моя отвисла.

В мохнатой тени под ёлками сидел на корточках человек.

– Здрасьте, – брякнул я наугад первое, что пришло в голову.

Человек сидел неподвижно и на «здрасьте» ничего не ответил.

Странный это был человек: лицо – синее, сам – зеленый, на голове не то красная шапочка, не то сушеный гриб мухомор.

Из-за пня показался Валька. В руках он держал рогатину – тяжеленную корявую дуру, оружие первобытной пехоты.

– Ну что там опять? Почему застряли? – спросил он нас недовольно.

– Валька, ты что-нибудь по-немецки знаешь? – вполголоса спросил я.

Валька обалдело посмотрел на меня.

– Хенде хох, – сказал Борька Бунчиков.

– Ребята, вы что? – подозрительно спросил Валька. – Какие немцы? Какой еще «хенде хох»?

– Такие, – сказал Борька Бунчиков. – Которые в болоте сидят. Вон, видишь, под ёлкой?

Валька хмуро взглянул на Борьку, перевел взгляд на ёлку и равнодушно пожал плечами.

– Тоже мне, нашли немца. Это Вязников, дядя Леша, он за станцией, в Ершово живет.

– А почему он такой зеленый? И молчит? – спросил Борька Бунчиков. – И зачем у него на голове мухомор?

– Спит, наверное, – сказал Валька, – устал и спит. Потому и зеленый. Эй, дядя Леша, вы спите?

Дядя Леша ничего не ответил.

– Я же говорю, спит. Поэтому и молчит.

– А может, дядю Лешу… того? – Я провел ладонью по горлу.

Борька Бунчиков вжался в сосенку и заиграл на зубах Шопена.

Валька строго посмотрел на меня.

– Говори, да не заговаривайся – «того»… – Он покрепче перехватил рогатину и зыркнул глазами по сторонам. – Дядя Леша, – хрипло прошептал он.

Дядя Леша молчал.

– Ты проверь, – сказал я, – ткни рогатиной. Если дядя Леша проснется, значит, дядя Леша живой.