Поэтому не было ничего удивительного в том, что имя Джейсона Уэктера было у каждого на языке. Его яростно поносили, и «Дайал» не могла не начать печатать получаемые письма; его превозносили до небес, поздравляли, проклинали, изгоняли из кругов общества, в которые до сего времени он был вхож, но превы ше всего – о нем просто говорили, называли ли его сегодня коммунистом, а завтра – отъявленным реакционером, ему было совершенно безразлично, ибо его редко где видели, кроме тех концертов, которые он должен был посетить, да и там он ни, с кем не разговаривал. Впрочем, его видели еще кое-где – в «Расширителе Кругозора», а также дважды сообщалось, что он был в хранилище редких книг Мискатоникского университета в Аркхаме.

Такова была ситуация, когда ночью двенадцатого августа за два дня до своего исчезновения, Джейсон Уэктер пришел ко мне домой в состоянии, которое в лучшем случае я мог определить как «временное помешательство». Его взгляд был дик, речь – еще более того. Время близилось к полночи, но было тепло; в этот вечер давали концерт, и он высидел ровно половину, после чего отправился домой изучать некие книги, которые ему удалось взять с собой из «Расширителя Кругозора». Оттуда он на такси приехал ко мне и ворвался в квартиру, когда я уже готовился ко сну,

– Пинкни! Слава Богу, что вы здесь! Я звонил, но никто не отвечал.

– Я только что пришел. Успокойтесь, Джейсон. Вон там на столе скотч и содовая – не стесняйтесь.

Он плеснул себе в стакан больше скотча, чем содовой. Его всего трясло, руки дрожали, а в глазах я заметил блеск лихорадки. Я подошел к нему и коснулся его лба, но он отмахнулся от моей руки.