Это длилось лишь какой-то миг, а затем отступило. Учтите: я сказал «отступило». Видение не просто прекратило существовать: казалось, оно сжалось, втянулось, будто действительно отступало из этого нового для себя измерения и возвращалось к своему подлинному состоянию, в котором должно существовать перед моими глазами, – ноне обязательно перед моим психическим восприятием. Так оно и продолжалось; уверяю вас, это не галлюцинация, хотя, судя по вашему выражению лица, вы думаете, что я выжил из ума.

Я поспешил его заверить, что вовсе так не думаю. То, что он говорил, было либо правдой, либо нет. Свидетельства, основанные на догадках, вытекающих из конкретных фактов, – его странных рецензий, – указывали на то, что он искренен; следовательно, для него самого то, что он говорил, было правдой. Значит, это все имело и значение, и мотивацию.

– Принимая все, что вы говорите, за истину, – наконец, осторожно начал я, – этому должна быть какая-то причина. Вероятно, вы слишком много работали, а это явление – проекция вашего собственного подсознания.

– Старый добрый Пинкни! – воскликнул он, смеясь.

– Если же это не так, то должна быть какая-то мотивация – снаружи.

Его улыбка исчезла, глаза сузились.

– Вы допускаете это, верно, Пинкни?

– Я предполагаю это.

– Хорошо. После третьего случая я тоже так подумал. Дважды я определенно списывал это на иллюзию органов чувств; в третий раз – уже нет. Галлюцинации как результат напряжения зрения редко бывают настолько сложными – они, скорее, будут ограничиваться воображаемыми крысами, точками и тому подобным. Поэтому если это существо принадлежит к культу, в котором оно – объект поклонения (а я понимаю, что это поклонение длится и по сей день, только тайно), то здесь, кажется, может быть только одно объяснение. Я возвращаюсь к тому, что уже сказал: эта резьба – фокус контакта с нами другого измерения во времени или пространстве; если это допустить, то ясно, что существо пытается дотянуться до меня.