— Вот, — сказал он с неподдельной озабоченностью во взоре, — товарищ Скородумов обвиняет нас в саботаже научно-технической революции. Мы тут всем коллективом уговариваем его сельскому хозяйству помочь, а он утверждает, что такая помощь подорвет нашу сегодняшнюю экономику и опрокинет наши грандиозные планы…

— А вдруг подорвет? — внезапно перебил его Карпулин. — Подорвет и опрокинет! Вы вот никогда не задумывались над такой возможностью?

— То есть как? — поразился Челсалтанов. — Нам же из райкома… Вы же в курсе…

— Вот-вот, — ухмыльнулся Карпулин. — И указание по всей форме, и я в курсе, а потом получается — подрывали и опрокидывали… Все всё понимали, а налицо резкий спад, и самое время бить себя в грудь и каяться в смысле очередных перегибов… Ладно, — ободряюще кивнул он совсем было опешившим Топалову и Чолсалтанову, — не следует вам надолго отрываться от своих ученых дел. А ты, товарищ Скородумов, принципиально против своей кандидатуры, да? — обратился он ко мне.

— Против. И своей, и большинства других.

— А тебе трудно придется, — продолжал Ким Спиридонович. — Это, понимаешь ли, как на фронте — рота идет на дзот, а один умник сидит в окопе и понимает, что командир — дурень, что нет смысла класть полроты, чтобы среди бела дня захватить эту паршивую высотку, ее в темноте почти без потерь взяли бы… Знаешь, чем кончают такие умники?

— Трибуналом, — ответил я. — Такие умники кончают трибуналом, а рота геройским ополовиниванием состава на подступах к укреплениям. Потом в штабе полка находится другой умник, который соображает, что вся операция с другим дзотом будет завершена парой авиабомб или трехминутной артподготовкой. И он кончает орденом.

— Ты смелый парень, — кивнул мне Карпулин. — Хорошо говоришь. Так скажи нам, пожалуйста, кто виноват в том, что миллионы человеко-дней уходят не туда?

Я готов был ответить — честно сказать все, что думаю по этому поводу, но, слава Богу, не успел. В кабинет ворвался растрепанный профессор Клямин и буквально втащил за собой Клару Михайловну, пытающуюся удержать его за руку.