Все изнашивалось до дыр и потом, изношенное, еще долго служило людям для каких-нибудь надобностей: шло на половики, в крайнем случае, употреблялось для мытья полов. Поэтому чаще всего выходило так, что тряпки, обмененные на пузыри, как взрослые называли шары, подсознательно завидуя собственным детям, - эти тряпки оказывались, в конечном счете, уворованными из дома вещами...

Тогда, на переменке, мы не оценили увиденное по достоинству.

Мы бы, наверное, не очень удивились, если бы толстый мальчик сотворил из ничего, Скажем, мешок конфет-подушечек. Потому что их продавали в магазине всем желающим. То есть воздушный шарик изумил нас лишь своей собственной диковинностью, но отнюдь не способом сотворения!..

А потом прозвенел звонок, и толстый мальчик остался непобитым. Впрочем, противный второгодник получил свою долю удовольствия в следующий раз. Да и прочие дети не церемонились со своим классным волшебником. Наоборот, им доставляло удовольствие обидеть именно его. Удовольствие было вполне доступным.

-Эй, сало, сделай-ка мне шарик!- то и дело кричал кто-нибудь.

И несчастный покорно надувал щеки. А к концу уроков у него привычно болела голова.

Потом мои родители в поисках лучшей доли покинули поселок и долго возили меня из одного населенного пункта в другой, не понять про жизнь, может быть, самого простого. И я забыл маленького толстого волшебника. Другие имена и лица заполнили память до отказа.

С тех пор прошло огромное количество лет. По разным поводам вспоминая толстого мальчика, я был уверен, что он не задержался в этой малопригодной для него жизни. Почему-то думалось, что если бы этот волшебник из детства сделался взрослым, мир непременно знал бы о нем.

Я гнал строку в редакции одной заводской газетенки, ко мне частенько захаживали местные поэты, зарабатывающие на заводе надежный кусок хлеба. Я изо всех сил отвращал их от бесперспективного занятия. Кто понимал, что в этом и состоит подлинная доброжелательность?