Дальше хуже. Пятеро солдат умерли, сидя на снарядных ящиках. Смерть застала их в тот момент, когда они принимали пищу, и они лежали в неестественных позах. Кто-то походил на мешок картошки — без головы, без рук, кто-то усох, как буддийских монах, кто-то в шинели, наоборот, распух, как беременная баба. В их котелках проросли стебли трав. Тут же в траве тускло блестели рассыпанные патроны.

Напротив — в землянке — сидел телефонист, прижимающий к уху эбонитовую трубку. Его правая рука покоилась на рукоятке дозвона. Здоровяк-пулеметчик, которого капитан Ковель совсем недавно хвалил за отличную стрельбу, так ухватился за рукоятку станкового пулемета, что застыл подобно соляному столбу. С его головы взлетела толстая, ленива ворона. Каркнув два раза для приличия, она полетела прочь.

Как ни старался капитан Ковель аккуратно протиснуться мимо, пулеметчик вдруг издал выдох и упал на дно окопа. При этом один сапог с ногой отлетел в сторону и голень с остатками полусгнившей плоти отделились от тела.

Капитану сделалось плохо. Его вырвало. Однако очень хладнокровно он отметил, что содержимое его желудка соответствовало обеду, который он съел накануне — то есть помидоры и тушеная утка с капустой.

После этого он выбрался из окопов и побежал в штаб полка. В его голове царил сумбур. Он точно помнил, что они, то есть его полк, должен был идти в прорыв. Но получалось так, что то ли он проспал, то ли атаку отменили. И то, и другое казалось маловероятным. Настолько маловероятным, что капитан Ковель предположил третий вариант развития событий, о котором не имел ни малейшего понятия. Чтобы удостовериться, что он не спит, капитан периодически щипал себя. И чем дольше он щипал, тем больше убеждался, что все, что он лицезрит — самая что ни на есть реальность.