- Будык, страшный сон, топай сюда, да поживее!

Второй стражник, молодой румяный парень, которому всегда говорили, что лень, мол, раньше него родилась, сопя, протиснулся в центр.

- Звал, дядька Здрав?

- Не звать я тебя должен, лень в штанах, а ты за мною, как хвост за собакой должен бегать! Это что!

- Ну меч евоный, что ж?

- А то ж, надежа княжья, что обходи таких за перестрел пока молод! Живи!

Будык, не понимая, моргал. Моргай, волчий корм, моргай! Иным рукодельникам хоть весь меч воском залей, да стаей соколов залепи - что кол кленовый отними да сунь дубье в руки. Все едино дерево, только воздух засвистит. Эти ничего не боятся, ножны железом обивают, и нет им нужды сам меч тащить на свет белый. Обходятся. А иные так ножны ладят, что после первого же крепкого удара опадают двумя половинками, ровно лепестки под крепким ветром, и вот он меч-то, в руках! И: глядите, боги как играет солнце на клинке!

- Ты о чем, дядька Здрав?

- А он знает о чем. Ведь знаешь? - Брань заглянул в лицо седому, что стоял молча, недвижим, терпеливо внимал страже и ждал.

Ну знаю. - соглашались бесцветные глаза. -Знаю. А дале?

- Пожалел дурня? Скрепился?

Седой даже не улыбнулся.

- Молод еще. Глуп. Поседеет перебесится.

- Если доживет. Звать-то как?

Как звать? А кто как звал. Молод был Ржа звали, принял снег на голову - стал Снежка, а чужие так и звали безродный, что в лицо, что в спину. А на правду что ж обижаться? Пустое дело.

- Безрод я.

Толпа, раскрыв рты, внимала молча. Думали седому повезло, жив остался, не разметал костей по большаку, ан нет, эвон как дядька Здрав дело-то обернул, знает ведь что-то волчина старый, и по всему выходит уберегли боги Иську дурня.

- А чей?

Чей? А Ничей. Сложил голову Волочек-воевода сотоварищи. Один он и остался, и даже смерти безродный не нужен, что рядом с родовитыми да помнящими родство будто постное рядом с сочной олениной.