В оконный проём ворвался клуб морозного пара. Так же осторожно, держа раму на вытянутых руках, вынес её из дома и швырнул в поражённый желтизной участок. Стекло жалобно звякнуло, наткнувшись на древко лопаты, и рассыпалось. Потом он снова вернулся в дом и вместе с Игорем залатал оконный проём листом фанеры. «На время сойдёт, — решил дед Мартын, окинув оценивающим взглядом результаты своего труда. — Застеклить можно и позже, если в этом вообще будет надобность», — добавил он мысленно.

Потом ещё раз обошёл свои владения, тщательно высматривая, не остались ли где-нибудь на снегу или срубе незамеченные жёлтые следы. Нет, всё чисто. И только после этого разрешил Игорю покинуть сторожку.

— Запомни, парень, один неосторожный шаг, и ты станешь таким же жёлтым безумцем.

Широко открытыми глазами Игорь смотрел на следы, оставленные ночным пришельцем. Всем нутром своим он ощущал, что над ними тяготеет страшное проклятие, но понять, осознать, постичь это он не мог. Один единственный вопрос вертелся у него на языке, вопрос, который задать деду он так и не решился.

— Пойдём в дом, — сказал дед Мартын, — там и потолкуем. Думаю, пришло время поговорить как мужчина с мужчиной.

Аккуратно поставив ружьё в угол, он уселся за стол и усадил Игоря напротив. Сердце мальчика бешено забилось в груди, когда на нём остановился пристальный взгляд деда.

Дед Мартын долго подыскивал слова, не зная, с чего начать, хмурился и нервно барабанил пальцами по потемневшей от времени дубовой столешнице.

— Послушай, Игорь, и постарайся понять, — сказал он наконец и хрустнул пальцами. — Я не разбираюсь в науках, но за тридцать лет таёжной жизни одну науку я всё же постиг — науку понимать Землю, её нужды, чаяния и боль. За эти годы я стал частью, плоть от плоти и кровь от крови её, проник в самую её душу, и потому твёрдо убеждён: она серьёзно больна. Земля гибнет. Это агония, Игорь. Понимаешь, агония.

Стон вырвался из его груди, глаза гневно блеснули. Он с силой ударил кулаком по столу.