Вот в этот-то лесок и наведывался порой, не чаще двух-трёх раз в год, старенький школьный автобус, битком набитый бледной детворой. Здесь не слышно было насекомых, не пели птицы (их здесь просто не было), и даже лягушки не квакали тёплыми июньскими вечерами. Здесь не цвели цветы. Листья — там, где они ещё остались — и редкая трава были серо-стального цвета, толстый слой липкой пыли покрывал землю и мёртвые стволы деревьев — а таких здесь, в этом «саду Эдемском», было большинство. Мутные маслянистые лужи, подёрнутые жирной нефтяной плёнкой, не пересыхали даже в самые жаркие летние дни и никогда не замерзали зимой.

В самом городе деревьев не было вовсе — если не считать полудюжины традиционных голубых елей у здания бывшего райкома.

Но самое страшное было в другом: над этим городом никогда не светило солнце.

Небо над городом и районами, прилегающими к нему, затянуто было белесой пеленой, не рассеивающейся никогда. Ни один солнечный луч не мог пробиться сквозь неё, и лишь зимой, в сухие морозные дни, над городом порой всплывало грязно-багровое расплывчатое пятно, освещая землю мутным сумеречным светом. Ничего общего с солнцем оно не имело.

Да и неба как такового, ясного, чистого, голубого неба, о котором пишут в красивых книгах, неба, подёрнутого барашками лёгких облачков, здесь не помнил уже никто. А дети, родившиеся и выросшие в «пятьдесят восьмом», чья жизнь была замкнута в бетонном кольце городских стен, и вовсе не знали о нём. Как не знали они о солнце.

Здесь никогда не дул ветер. Вечно моросил лёгкий холодный дождь, наполняя воздух сырой колючей пылью. Люди, и в особенности дети, страдали от хронических бронхитов, астмы, пневмонии, туберкулёза, страшной аллергии, многие умирали от странных, неведомых болезней, ставивших в тупик местных врачей и заезжих светил медицины.