— Любезная Мелисинда, я давно поджидаю тебя, — раздался за её левым плечом старческий голос, и графиня, обернувшись, увидела рядом с собой сгорбленную старуху в длинном чёрном одеянии, с головой, накрытой капюшоном, с посохом в одной руке и горящим свечным огарком в другой.

Свеча озаряла мертвенно-бледное лицо с впалыми, как у мертвеца, глазами и длинным крючковатым носом. Впадины глаз были обращены прямо на графиню, и та различила в их глубине красные огоньки. С испуганным криком она отшатнулась, но колдунья повела посохом, и на душу Мелисинды снизошёл покой. Повинуясь приглашающему жесту, она вошла вслед за ведьмой в просторную пещеру, сумеречно освещённую багровым пламенем очага. Световые пятна колыхались на стенах и потолке, выхватывая из темноты подвешенные человеческие скелеты, которые, как показалось Мелисинде, зашевелились при её появлении, задвигали костями рук и сгнившими челюстями. На шестах встрепенулись совы и уставились на вошедших круглыми горящими глазами; под высокими сводами с шелестом вспорхнули летучие мыши.

На очаге стоял котёл, в котором кипело какое-то варево; посреди пещеры громоздились грубо сколоченные стол и скамьи.

— Тебе следует отдохнуть после долгого пути, — колдунья показала гостье на скамью.

Мелисинда села. Пот струями стекал с её лица, оставляя в густом слое пудры серые полосы.

— Знаю, зачем ты пришла, — сказала колдунья, зажигая свечи на столе. — Я всегда знаю, зачем ко мне приходят люди.

— О достопочтенная Бильда, я в полном отчаянии…

— Молчи, ничего не говори, — ведьма простёрла над столом руки, и перед затаившей дыхание Мелисиндой возникло круглое зеркало, отразившее её набелённое и нарумяненное лицо с подкрашенными бровями. — Смотри в это зеркало и оно всё скажет за тебя.

Мелисинда не любила смотреться в зеркала. Ей было немногим за сорок, но перенесённая болезнь изуродовала её лицо, покрыв его нарывами и язвами, которых не мог скрыть даже обильный слой пудры. Морщась в досаде, она отодвинулась от зеркала, но тут его поверхность подёрнулась рябью и в ней одна за другой начали возникать картины последних месяцев жизни графини. Это были картины, обличавшие её неистовую, преступную страсть…