Алексей Иванович, не торопясь, кинул в рот мятную пастилку, намеренно громко шаркая, пошел к двери, отпер. Настасья Петровна ворвалась в кабинет, как собака Баскервилей, только не фосфоресцировала. Но нюх, нюх!..

- Курил? - грозно вопросила.

- Окстись, Настасьюшка, - кротко сказал Алексей Иванович, шаркая назад, к креслу, тяжело в него опускаясь, кряхтя, охая, чмокая пастилкой. - Что я, враг себе?

- Враг, - подтвердила Настасья Петровна. - Ты меня за дурочку не считай, я носом чую.

- А у меня как раз насморк, - радостно сообщил Алексей Иванович. - Ты меня простудила.

Ложный финт, уход от прямого удара, неожиданная атака противника: не забывайте, что в юности Алексей Иванович всерьез боксировал, тактику ближнего боя хорошо изучил.

Настасья на финт купилась.

- Как это простудила? - возмутилась она, забыв о своих обвинениях, чего Алексей Иванович и добивался.

- Элементарно, - объяснил он. - Я же не хотел вчера гулять: холодно, мокро, миазмы. Вот и догулялись.

- Ну-ка, дай лоб, - потребовала Настасья Петровна.

Дать лоб - тут она точно табак учует, никакая пастилка не скроет. Дать лоб - это уж фигу.

- Нету у меня температуры, нету, - быстро заявил Алексей Иванович. Лучше отстань от меня. Я думаю, а ты мешаешь. Я же сказал Тане, чтоб не пускала...

- Еще чего? Может, мне в Москву уехать?

- Может, - предположил Алексей Иванович.

- Сейчас, только калоши надену, - Настасья Петровна выражений не выбирала. - А с телевизионщиками, значит, ты сам говорить будешь, да?

- Ну что ты, Настасьюшка, - Алексей Иванович смотрел на жену невинными выцветшими голубыми глазками, часто моргал, как провинившийся первоклашка, - с телевизионщиками ты поговоришь. Вместо меня. А я полежу, почитаю. Вот галазолинчика в нос покапаю и лягу. Я ведь кто? Так, Людовик Тринадцатый, человек болезненный и слабый. А ты у меня кардинал Ришелье, все знаешь, все умеешь.