А что годы, думал Алексей Иванович, спускаясь но лестнице в ванную комнату, умываясь, фыркая под теплой струйкой, а потом бреясь замечательной электрокосилкой фирмы "Филипс", все морщинки вылизывая, во все складочки забираясь, и еще поливая лицо крепким французским одеколоном, а что годы, думал он поутру разнеженно, это ведь только в паспорте семьдесят четыре, это ведь только вечером, когда тянет ногу и сердце покалывает, а утром - ого-го, утром все кошки разноцветны, нога не болит, настроение отменное, а с телевидения примчится какая-нибудь средних лет дамочка, и Алексей Иванович, черновато-элегантный, будет вещать про литературу всякие умности и выглядеть молодцом, орлом, кочетом.

- Алексей Иваныч, завтракать иди, - сказала, появляясь в дверях ванной комнаты, Таня, глядя, как причесывается дальний родственник, как наводит на себя марафет. - Красивый, красивый, иди скорей, чай простынет.

- Думаешь, красивый? - спросил ее Алексей Иванович, продувая расческу, снимая с нее седые волосы: лезли они, проклятые! - Раз красивый, могла бы и кофеек сварганить.

- Отпил ты свой кофеек, - сварливо заметила Таня, по-утиному переваливаясь впереди Алексея Ивановича в кухню, шаркая ботами "прощай, молодость", теплыми войлочными ботами, которые она не снимала и в доме, используя их как тапочки. - Отпил, отгулял, отлетал, голубь, пей чаек, не жалуйся, а то Настасье наябедничаю.

Помимо войлочных бот, носила Таня черную - в тон Алексею Ивановичу телогрейку, на вид - замызганную, но целую, еще - мышиного колера юбку, а волосы покрывала тканым шерстяным платком, к платкам вообще была неравнодушна, сама покупала в сельмаге и в подарок принимала охотно. Володька, наезжая, подзуживал:

- Тетя Таня, ты, когда спишь, ватник снимаешь?

- Конешно, - отвечала Таня, не поддаваясь Володьке, - что ж я, бомжа какая, в одеже спать?