— Безнадежно. Да вы и сами увидите, — прибавил Монктон в ответ на недовольное хмыканье Дарвина. — Он в судомойне, на лавке.

— Неужели один?

— Нет. С той женщиной. Я объяснил ей, что состояние больного крайне серьезно, и она, кажется, все поняла — просто удивительно для особы ее сословия. — Доктор поставил фонарь на приставной стол около входа и взял огромную щепоть табака из резной шкатулочки слоновой кости. — Оба они люди необразованные. Простолюдины с севера, шли в Лондон искать работы. Такое впечатление, будто она больше боится меня, чем тревожится о состоянии своего спутника.

— Так вот я опять и спрашиваю — а каково это самое состояние? — Дарвин уже не скрывал досады. — Уж лучше сообщите мне свое мнение тут, пока они не слышат… Хотя, насколько я понимаю, он все равно практически ничего не воспринимает.

— Совершенно ничего, хоть бы в дом молния ударила. Итак, его состояние, вкратце: глаза ввалились, закрыты, в глазницах видны только белки, лицо тусклое и серое, кожа грубая и сухая на ощупь, перед тем, как начался бред, больной жаловался на сильную дурноту.

— Его рвало?

— Нет, но, по его словам, сильно тошнило. И в груди болело. Мышечный тонус у него был вялый, и я диагностировал понижение чувствительности.

— А какой пульс? — Лицо Дарвина отражало предельную сосредоточенность. — Жар был?

Монктон на миг замялся, слегка растерявшись.

— Нет, жара не было, — наконец произнес он. — И мне не показалось, чтобы пульс был учащен.

— Гм-гм… — Дарвин поджал пухлые губы. — Никакого жара, пульс не учащен — и все же бред. — Он повернулся ко второму своему спутнику. — Полковник Поул, вы также все это видели?

— Видел, — энергично кивнул Поул. — Послушайте, я знаю, что у медиков принято разглагольствовать о симптомах, пока больной не помрет, но вам не кажется, что лучше бы самому осмотреть этого человека, раз уж он еще жив?