Лурье и пересек меня с Довлатовым забавным образом. Это образ всех моих пресекновений.
Я был старательным практикантом. И мою старательность решили поощрить материально. Возможно, к тому отдел прозы подтолкнула совесть. В течение месяца всю работу в охотку делал я один, освободив зава и редактора для их собственных творческих нужд. Я не перенапрягся. В числе непонятого мною в литературной жизни осталось, чем могут заниматься в ежемесячном журнале больше трех человек. Некрасов был вообще один, не считая как раз Авдотьи Панаевой и ее мужа Панаева: их функции изучены литературоведами и понятны. Мое непонимание встречает у тружеников редакций раздраженный протест.
Меня решили оплатить посредством редакционного гонорара за огшибную внутреннюю рецензию, из расчета три руоля за авторский лист рецензируемой рукописи.
- Миша, - сказал Лурье, вручая мне папку с надписью "Сергей Довлатов. Зона", - пусть совесть вас не мучит. Напечатать мы это все равно не можем. Увидите: там зеки, охранники, пьянки, драки - Попов (главред) этого не пропустит в страшном сне. А если чудом решил бы пропустить - снимет цензура. А если не снимет - то снимут нас всех. Но этого, к счастью, произойти не может, потому что Попов дорожит своим креслом, и если встречает в тексте слово "грудь" он подчеркивает его красным карандашом и гневно пишет на полях: "Что это?" И это после нашей редактуры.