Он еще некоторое время шутливо дразнил Шебу, пока наконец не рассказал ей правду — правду, которая сразу все поставила на свои места. И хотя Соломон несколько раз подчеркнул, что у него нет никаких доказательств истинности его слов, в них самих было столько логики и внутреннего смысла, что Шеба сразу поверила ему — поверила и больше никогда не переспрашивала. Она отвергла смехотворную доктрину, которая как-никак помогала Старейшинам править.

Но Соломон знал кое-что еще более невероятное, и об этом он тоже поведал Шебе. Оказывается, у норок была реальная надежда выбраться из клеток, чтобы, покинув опостылевший сарай, вернуться к дикой жизни, право на которую дается каждой норке от рождения. Свобода, таким образом, из фантастической гипотезы превратилась в реальность, ради которой стоило бороться. И самым удивительным был тот факт, что беременность Шебы приближала норок к заветной цели.

Когда наконец пришел ее срок, она поначалу была не меньше других напугана лунным затмением, однако родовые схватки быстро отвлекли ее от всего второстепенного. Увидев, что ее первенец — мужского пола, Шеба даже всхлипнула от радости. Детеныш выглядел крепким, здоровеньким и совершенно нормальным, если не считать заметного голубоватого оттенка его мокрой шерстки, доставшейся ему в наследство от отца.

Удовлетворенная, Шеба, пыхтя, улеглась на подстилку и попыталась собраться с силами, чтобы, поднатужившись, родить следующего. «Будет ли это еще 'один мальчик?» — гадала она, однако ничего больше не про,-исходило, и только внутренности сводила тупая, разламывающая боль. Вскоре Шеба все поняла, и ее охватила такая сильная печаль, какой она не испытывала еще ни разу в жизни. Страшная правда открылась ей: малыш, который появился первым, был единственным.

Сначала Шеба заплакала. Как и любая норка, она была прекрасно осведомлена, какое значение имеет многочисленное потомство, и втайне, про себя надеялась на магическое число семь. Правда, теперь Шеба понимала, почему, несмотря на особую диету, она так плохо набирала вес, однако это вряд ли могло служить достаточным утешением в ее горе.