- Но ведь ты назвал! - воскликнул фавн и соскочил на пол. - Я не знаю, как, но ты понял и назвал!

- Что понял? - удивился Носатый.

Фавн улыбнулся и покачал головой.

- Эх, дружище, гений ты гений, но какой недогадливый... "Все" по-гречески

И прежде, чем он назвал имя, человек вспомнил его сам.

Пан.

Как описать? Какие слова найти?

Пальцы - не старческие вовсе, хотя и мозолистые, почти черные от загара и с такими же сине-черными ногтями. Голос Его свирели, переливы дыхания Сиринги - Его единственной, незапамятной любви.

Соломинки запутались в Его шерсти, и когда Он сидит на склоне Пелиона, глядя на светлеющую Селену, рогатую, как и он сам, - так хорошо, так уютно привалиться к Его пушистому боку, закрыть глаза и слушать, как Он напевает какую-то старинную пастушью песню. И все, что есть в мире - есть и в тебе, и в Нем, и в каждом.

Ты помнишь, как без Его ведома срезал стебель тростника и соорудил рогатку, - и ужас, недаром названный паническим, волною прокатился по траве, пригнул до самой земли кипарисы, поднял в холодное небо стаи вспугнутых птиц и погнал - всех - погнал прочь от яростных древних глаз, от предначального гнева.

Старейший. Не сын Гермеса; никому не сын; неизменный Отец.

- Странно, - бормотал Носатый, - я и не думал... Сиринга - да, о ней я написал, а вот о Нем...

Человек вдруг испытал завистливый укол: ведь сам он долго - не душою только, но разумом прежде всего - допытывался, силился узнать... а этот вот мальчишка, грязный, лохматый, невежественный, знал больше и чувствовал ярче; он видел то, что Носатый не увидит никогда.

- Расскажи мне еще, - попросил он. - Расскажи. VII

Фавн сидел молча. Глаза его были закрыты, лицо, даже под слоем нездешнего загара, побледнело, и шерсть, казалось, выцвела.

Человек тут же забыл о своих мыслях, осторожно взял мальчика за руку и тихо спросил:

- Что с тобой, парень?