Осенью 1589 года, в самый разгар смертоносной детской эпидемии, свирепствовавшей в пражском еврейском квартале, по Белелесгассе, что ведет от Николаевой площади к еврейскому кладбищу

Смеркалось. Старики ослабели от голода, потому что за два дня едва ли съели по ломтику хлеба. Времена для забавников наступили скверные. С того дня, когда на невинных детей обрушился гнев Божий, не было более свадеб и радостных праздников в еврейском городе.

Один из приятелей, старый Коппель-Медведь, уже с неделю назад отнес к ростовщику Маркусу Копршивому косматый мех, в котором он, подражая дикому зверю, выделывал забавные прыжки. Другой, Екеле-дурачок, заложил серебряные бубенчики со своего колпака. Теперь у них не осталось ничего, кроме залатанной одежды да худых башмаков. Правда, у Екеле еще была старая надтреснутая скрипка, за которую ростовщик ничего не хотел давать.

Они шли медленно, так как еще не вполне стемнело, а им не хотелось, чтобы их кто-нибудь увидел, когда они войдут на кладбище. Много лет они честно зарабатывали свой будничный хлеб и субботнее угощение, а теперь им предстояло под покровом ночи, таясь от людей, искать между могильных камней медные пфенниги, которые благочестивые посетители кладбища иногда оставляли нищим вместе с крошками для голубей

Когда они вышли на концевой перекресток Белелесгассе и увидели слева от себя стену кладбища, Екеле-дурачок остановился и указал на дверь починщика обуви Герсона Халеля.

– Наверно, Блюмочка у сапожника еще не спит, – сказал он. – Я сыграю ей песенку: «Мне сегодня шесть лет, и так радостно мне». И она выйдет на улицу и потанцует перед нами!

Коппель-Медведь очнулся от своих грез о теплом реповом супе с маленькими кусочками мяса.

– Вот дурак! – буркнул он. – Если даже придет Мессия