Теперь сил тут — кот наплакал, а вот спасенных получается несколько тысяч и что начнется тут утром, когда простоявшие в битком набитых цехах трое суток без воды и еды люди немного придут в себя — сложно представить. Это ж такое начнется… Сейчас-то они все спать повалились, где кто нашел себе место, потому тихо. Ну, почти — тихо. Выстрелы-то слышны, только на них никто уже внимания не обращает. Что удивляет и радует — зомби тут пока попадались только некормленые, первичные, если так сказать можно. Ни шустряков, отведавших мясца, ни морфов, изменившихся уже до весьма опасной степени увеличения силы и скорости пока нет. Тут же даю себе мысленного пинка — в нескольких корпусах завода таких тварей сидит целая куча. Хорошая была затея у сектантов, очень хорошая. И потери мы вчера понесли страшные, когда уже торжествовавшие победу люди получили подарочек — радиосигнал подорвал несколько зарядиков, в цехе, где сидели специально откормленные шустеры и почти морфы взрывами снесло петли ворот — и куча голодной нежити вымахнула прямо в толпу — и освобожденных из соседнего цеха живых и наших, посчитавших, что дело уже в шляпе и бояться нечего. Меня передергивает от представленного зрелища.

Около полевой кухни оказывается кисло — истопник скорчившись в позе эмбриона лежит на какой-то дерюге, повар стоит на коленях рядом, оба окружены кучей народа и даже патрульные тут — и наши и пара кронштадтских.

Один из них как раз сует лежащему фляжку.

У меня возникает сильное желание прострелить патрульному башку — это тот самый борец за истинно народную медицину, с которым я уже цапался неоднократно. Надо было его с катера все же сбросить, чую спинным хребтом — я еще с ним наплачусь. Успеваю убрать флягу от губ истопника. Встречаюсь взглядом с милосердным патрульным — самаритянином.