По дому разнесся визг раздираемого металла, словно был нарушен некий неколебимый закон природы. Усики тьмы пронизали руки пылающей женщины, по лха зазмеились огненные струи, в воздухе завибрировал высокий гул, от которого у Элиота заныли зубы. На миг его охватил страх, что слияние духовного вещества и антивещества приведет к взрыву, но гул внезапно оборвался — лха резко отдернул руку; в его ладони тлел багровый огонек. Оплыв книзу, лха выкатился из дверей. Пылающая женщина — а вместе с ней все остальное пламя в комнате — сжалась в раскаленную добела точку и исчезла.

Все еще не опомнившийся от изумления, Элиот потрогал собственное лицо. Кожу саднило, как от ожога, но явных повреждений не обнаружилось. Он с трудом поднялся на ноги, дотащился до кровати и рухнул рядом с Микаэлой. Она пребывала в беспамятстве, дыша глубоко и ровно.

— Микаэла! — Элиот тряхнул ее.

Она застонала, перекатив голову из стороны в сторону. Перевалив ее через плечо, Элиот выбрался в коридор. Крадучись, он прошел вдоль коридора до балкона, выходящего во внутренний дворик, осторожно выглянул… и прикусил губу, чтобы сдержать крик. В серебристо-синем предрассветном сумраке была отчетливо видна стоящая посреди двора высокая бледная женщина в белой ночной сорочке, с рассыпавшимися по плечам черными волосами. Она резко повернула голову, уставив взгляд на Элиота, и ее резные черты исказила злорадная ухмылка; эта ухмылка во прах развеяла надежды Элиота на бегство. «Только попробуй уйти, — как бы говорила Эме Кузино. — Валяй попробуй! Мне это придется по душе». Внезапно в дюжине футов от нее вздыбилась тень, и Эме обернулась к ней. Во дворе поднялся ветер неистовый вихрь, в самом центре которого замерла Эме. Деревья замахали ветвями, будто кожистые птицы; горшки разлетелись вдребезги, и осколки полетели в лха. Сгибаясь под тяжестью Микаэлы, Элиот направился к лестнице, ведущей в спальню мистера Чаттерджи, чтобы оказаться как можно дальше от места битвы.