Войдя в дверь, Микаэла понесла Элиота по коридору с земляным полом и ажурными стенами; оранжевый свет ламп, пробивающийся сквозь орнамент, отбрасывал на землю затейливые узоры. Коридор вывел их в тесный дворик; деревянные стены и двери, потемневшие от времени, украшала замысловатая мозаика из слоновой кости. Остановившись, Микаэла швырнула Элиота к стене. Удар оглушил его, но Элиот все равно узнал двор одного из буддистских храмов, обрамляющих площадь. Кроме статуи золотой коровы в натуральную величину, во дворе ничего не было.
— Элиот. — Микаэла произнесла имя, словно проклятие.
Он разинул рот, чтобы закричать, но Микаэла заключила его в объятия, одной рукой еще крепче сжав его правый локоть, а другой стиснула его шею ниже затылка, загнав вопль обратно.
— Не бойся. Я только хочу тебя поцеловать, — проворковала она и навалилась на Элиота грудью, с издевательской страстностью втираясь в него бедрами, дюйм за дюймом притягивая его голову к себе. Губы ее разомкнулись и — «О Господи Боже мой!» — Элиот рванулся, ощутив прилив сил от увиденного ужаса. Во рту у нее было черным-черно, как и в глазах. Она хочет, чтобы он поцеловал эту темень, отведал пагубы, которую она целовала в пещере под Эйгером. Элиот пинался и отбивался свободной рукой, но она стояла неколебимо, сжимая руки, как стальные клещи. Его локоть хрустнул, руку прошила ослепительная молния боли, еще что-то хрустнуло в шее — но все это было сущими пустяками по сравнению с тем, что Элиот испытал, когда ее язык — раскаленная черная кочерга — протолкнулся между его губ. Грудь Элиота разрывалась от необходимости закричать, весь мир застлала тьма. Решив, что это смерть, он с брюзгливым негодованием подумал, что — вопреки всем россказням — со смертью боль не стихает, что смерть лишь придает всем остальным болям пикантность. Затем ощутил, что палящий жар во рту пошел на убыль, и констатировал, что, наверное, смерть просто чуточку припозднилась.