— Не строй из себя идиота, Гасси! Ты прекрасно знаешь, что даже со всеми «ультра», «суб» и «микро» в таком маленьком объеме просто невозможно разместить достаточно элементов, чтобы эта штуковина могла думать.

— Я ничего об этом не знаю, — Гастерсон пожал плечами. — Я полагаю, что насекомые мыслят.

— Насекомыми движут инстинкты, Гасси. — Фэй тяжко вздохнул. — Поведенческие стандарты. Они не изучают ситуацию и возможные последствия, чтобы принять решения.

— А я и не жду решений от насекомых, — сказал Гастерсон. — Коли на то — пошло, мне не нравятся и люди, которые только тем и занимаются, что все время принимают решения.

— Можешь поверить мне, Гасси, что этот щекотун — просто миниатюрный проволочный магнитофон с часами и щекотуном. Больше он ничего не делает.

— Пока, быть может, — угрюмо заметил Гастерсон. — Не эта модель. Фэй, о том, что насекомые думают, я говорил всерьез. Или если не думают, так чувствуют. В них есть какая-то внутренняя пружина, какой-то внутренний проблеск. У них есть сознание. Если на то пошло, Фэй, я считаю что все твои сложные электронные компьютеры тоже имеют сознание.

— Хорош трепаться, Гасси.

— Кто треплется?

— Ты. Компьютеры попросту не живые.

— А что такое «живой»? Всего лишь слово. Я думаю что у компьютеров есть сознание, по крайней мере, когда они работают. В них есть какой-то внутренний проблеск понимания. Они как-то… ну… размышляют.

— Гасси, у компьютеров нет схемы для размышлений. Они не запрограммированы на созерцательный умственный труд. У них есть схемы для решения определенных задач.

— Ладно, ты ведь признаешь, что у них есть схемы для решения задач — как и у человека. Я утверждаю, что если они оснащены для мышления, то должны думать. Если у чего-то есть крылья, оно должно летать.