— Это ваши? — где-то вдали спрашивала Элена, а Хорхе кивал, и его губы шевелились, но слова не получались. — Простите, пожалуйста, простите, ради бога.

— Сказали, разрыв, — произнес наконец Хорхе. — Ну знаете, эти шины, про которые говорят, что они сами себя латают и никогда не рвутся? Они порвались. Они полетели за барьер вверх тормашками. Так сказал шофер грузовика. Раз — и все, он видел, как они висят вверх тормашками. Точно время для них остановилось, понимаете. — Он замолк. — Потом у меня долго было темно перед глазами: совсем спятил, знаете? Когда я снова стал видеть жизнь, я купил вот это все на страховку и компенсацию. Как я говорю, все на свете — лишь атомы, амиго. Надо их расставить в правильном порядке. Загнать куда хочешь, заставить делать что ты хочешь.

— Извините, что мы зашли без спросу, — произнесла Элена. Но Соломон Гурски стоял среди реконструированных мертвецов, стоял с таким лицом, будто его взгляд, пронизывая близкие вещи, уперся во что-то далекое, увидел самого Бога.

— Здесь народ добрый. — Но улыбка Хорхе была мучительной, точно на лице рвались швы. — В таком месте могут жить только немножко чокнутые или которые сами не знают, чего хотят.

— Она была очень красивая, — проговорила Элена.

— И есть.

В солнечных лучах, проникавших в комнату через окно, роились сияющие пылинки.

— Сол?

— Ага. Иду.

Через двадцать пять минут алмазная передача покинула камеру. Хорхе помог Солу приладить ее к велосипеду, стоившему две тысячи норте-долларов.