Алло, Иванов, ты меня слышишь? Ты мне скажи такую вещь: ты боишься, если, например, проснешься ночью - а вокруг такая пустота, будто ты лежишь на огромном и черном пластмассовом диске... а он вращается, вращается... а внизу где-то в космической отрешенности лает собака.

Нет, Анна-Лена, я не боюсь. У меня автомат есть, ну, детский, игрушечный - но как настоящий, точная копия. Я встану, если мне плохо, его на изготовку - и стреляю, стреляю, по всем своим врагам, несчастьям, бедам, в общем, держу оборону! Знаешь, очень помогает.

А у меня, ты прости, что я говорю тебе, был выкидыш. Да, от одного там... и вспоминать неохота. Я очень перенервничала, а когда умерла, мне показалось, что кто-то окликнул меня по имени. И теперь я не знаю: живу я или нет?

А мне, ты слышишь? - только что Сталин ответил, Иосиф Виссарионович, "лучший друг физкультурников": хм, хм... - говорит.

Я опять с этим лейтенантишкой говорила, с подводной лодки. Он смешной, приглашает в ресторан. У них стоянка будет в Стамбуле, это Турция, да? Ой, как хочется посмотреть!

Эй, ты что?! Ты, знаешь, кончай эти дела! Если он с подводной лодкой, ему что, все можно? Тут международным конфликтом пахнет, вот я сейчас разберусь!

Да ладно, не кипятись, вам, мужикам, только дай волю, вы такое устроите!.. Ладно, а вот тут, ты можешь быть спокоен, Папа Римский звонил. Он старичок совсем, славный такой. Сижу, говорит, один-одинешенек в Сикстинской капелле, в Ватикане, значит, кругом фрески Микельанджело, а я, это он так говорит, чаишко попиваю с крыжовниковым вареньем, и косточки на пол плюю. Я ему исповедовалась немного, и легче как будто стало, а он сказал: Господь с тобой, дочка... А ты сам, Иванов, кем работаешь?

Я, Анна-Лена, фотограф. Я людей фотографирую. Нет, не тех, что в салонах, а тех, что мне интересны.