Женщина, окаменев, смотрела на нее.

Сестра Тринита продолжала:

– Ну, что, моя девочка? Самолюбие заело? – она была немногим старше хозяйки дома, но в тоне ее сквозило превосходство взрослой над неразумным ребенком. – Не могла себе простить, что ты, такая высокородная… как же, вдова наместника, чуть ли не вдовствующая королева… спуталась с простолюдином?

– Это он тебе рассказал? – хрипло спросила та

– Ну, что ты. Твоего имени он не называет даже в бреду. Ничто не заставит его тебя выдать. Но у меня свои способы… Итак, ты решила отомстить ему за свое падение. Или, – ее вдруг посетило совершенно новое соображение, – ты это сделала из ревности?

Женщина молчала.

Подобрав подол, сестра Тринита шагнула через нарисованные на полу символы и откинула крышку ковчежца. При виде его содержимого лицо бегинки исказилось от отвращения. Она быстро захлопнула крышку.

Женщина, воспользовавшись тем, что внимание ее противницы отвлечено, протянула руки перед собой и что-то быстро зашептала. Бегинка мгновенно повернулась, раскрыв ладони.

Протянутые руки женщины с хрустом вывернулись назад, словно кто-то их жестоко заломил. Сестра Тринита продолжала делать движения, будто вывязывая невидимые узлы. Женщина, кривясь от боли, стремилась высвободиться из захвата. Тщетно. Наконец, не выдержав, она рухнула на пол и разрыдалась.

– Я же предупреждала, девочка, – голос сестры Триниты прозвучал неожиданно мягко, – не надо этого делать.

К ней повернулось залитое слезами лицо.

– Мы встретились В Нижней Лауде… на прошлую Пасху… Клянусь, я не не завлекала и не звала его! Он пришел сюда… это было в прошлую Ночь Правды… просто влез в окно. Сказал, что не может больше сдерживать себя… И я тоже… не могла.

– А наутро ты возненавидела его. Еще бы! Ты – и какой-то бюргер, даже не богатый… И ты прогнала его. И он ушел. Тогда ты стала ненавидеть его еще сильнее – не за то, что приходил, а за то, что ушел…