– Эх, заячья душа! – вслух обругал он себя.

Он поднялся, отряхнул свою рубашку, некогда красную, а теперь неопределенного цвета. Надо было возвращаться в логово. Хоть и не хотелось, а куда денешься?

Лес чем дальше, тем становился темнее. Разлапистые, кряжистые деревья поросли коричневым мхом, на стволах приютились поганки на тонких ножках. Опушки расцветились красными и какими-то бледно-зелеными мухоморами. Неудивительно, что места эти пользовались дурной славой.

Шум Гришка услышал издалека. Отчаянные крики, грубая ругань, звук пощечин. Гришке хватило на сегодня страхов и переживаний, он никогда бы не подошел, а бежал бы отсюда подальше. Но сейчас он был в лесу, который знал как никто другой, по которому мог передвигаться неслышно, как кошка. Такой у него был талант. Кроме того, у него возникло чувство, что сейчас Произойдет нечто важное – то, для чего ему Богом дан этот день.

Гришка осторожно подобрался к небольшой поляне и выглянул из-за сосны. Убивец, громко сопя, рвал рубаху на девке, которую притащил из деревни. Девушка, решив не тратить сил на крики, вырывалась молча. Получалось у нее это ловко, она быта верткая и гибкая, ярость придавала ей сил, и даже здоровенный Евлампий никак не мог с ней совладать. Он хрипел, ругался, вожделение и злоба мешали ему, ион беспорядочно хватал деваху суетливыми руками. Гришка видел мелькающие руки, переплетенные тела, растрепанные волосы, порванную одежду – какую-то безумную круговерть.

– У, не нравится, тварь чумная! – Убивец изловчился и схватил девку за волосы, а она укусила его за палец и полоснула ногтями по липу.