Привычно скрипнула дверь, пахнуло теплом. Охотник снял полушубок, снегоступы, разулся. Из сеней перешел в горницу, в единственную комнату своего обиталища. Пахнет здесь шкурами и черствым хлебом. В печи, что по заветам предков занимает северо-восточный угол, оранжевыми глазками моргают угольки. Дрожащий желтый свет лучины вырвал из тьмы небогатое убранство: лавки, стол, лари.
Лавка скрипнула под телом охотника, рука его потянулась под стол, к небольшому ящику. Там лежит выменянная на прошлой неделе на шкуры фляга с самогоном. Хорт выудил булькающий сосуд и неожиданно замер. Среди вечного шума леса за стенами послышались ему чужие, неправильные шорохи. И точно, скрипнул снег у крыльца, раздались голоса.
– Держись, Леслав, мы пришли, – произнес кто-то, и Хорт вздрогнул; голос показался знакомым.
В дверь постучали.
– Входите, – сказал охотник, пряча флягу. Рукой же нащупал топор.
Послышалась возня в сенях, затем дверь отворилась. Вошли двое мужчин. Вглядевшись в лицо первого из них, хозяин обмер, а затем усмешка исказила его лицо.
– Вот кто явился ночью в дом ко мне, словно тать, – сказал он. – Тот, кто отказывается помочь, когда в нем есть нужда, но кто сам ни в жизнь не откажется от чужой помощи. Что же, маг, я не скажу, что рад тебя видеть. Но законов гостеприимства не нарушу. Мой дом – ваш дом.
– Благодарю, – Родомист склонил голову, и сел. Спутник его, почти мальчик, опустился рядом.
Хорт подкинул в очаг дров. В комнатушке сразу стало светло. Тьма, недовольно ворча, попряталась по углам.
Когда Леслав проснулся, хозяина видно не было. В избе стояла тишина, не нарушаемая звуками вьюги из-за окон. Пахло мышами и гречневой кашей. Мышцы сладко болели, томились от усталости. Печь сохранила тепло даже под утро, и некоторое время юноша лежал, наслаждаясь отдыхом.