Карабканье по камням прерывается странной мыслью — не натерли ли мне лямки рюкзака плечи до крови? Дурацкая коробка-футляр сама по себе тяжела, а содержимое — тем более. Собравшись уже пожалеть себя, вижу, что камни кончились, и прямо перед носом — перевал. Все! Двадцать минут отдыха.
Нет сил ни на что. Плюхнувшись на торчащую из снега каменную проплешину, провожу инвентаризацию. Распоротую штанину уже можно попытаться зашить, содранная голень подсохла — ура зеленке, а тепло надо беречь. Штормовка ничего. А вот вибрамы мокры до такого состояния, что начинают принимать форму ноги. Даже пальцы угадываются. Предчувствие говорит, что через несколько минут дикий холод скрутит мне ноги. (Надо убить предчувствие в следующий раз. Оно всегда говорит гадости). Долго сидеть нельзя. А хочется. Почему я не какой-нибудь шамбал? Сидел бы так в горах на перевале всю жизнь и балдел. И никуда бы не шел. Наверноете, в шамбале, потому и сидели в позе лотоса всю жизнь, потому что было лень идти куда-либо. Ни вверх, ни вниз.
Пальцами рук, упирающихся в снег для равновесия (перчатки тоже — насквозь), вдруг нащупываю какой-то цилиндрик. Гильза. Латинские буквы на торце. Год — 1939. Немецкий заслон. Он стоял и на этом перевале. Интересно, кто были они? Трясущиеся от холода юноши? Рыцари — нибелунги? Как-то не верится, что это были матерые партайгеноссе, верные идее тысячелетнего рейха. Всякая национальная идея оканчивается на обезумевшем от страха пацане со стволом в руках. Хотя, неправда. Когда приходит момент истины, то страха уже нет. Хотя, тоже нет — какой к чертям момент истины, когда ты стреляешь, и в тебя стреляют и убивают. Страх, он гложет задолго до финала, а героизм — это вообще полный бред. Потом, в учебниках истории, это называют массовым героизмом. Участие в бессмысленных побоищах.