Белуэзер с трудом отрывает глаза от исполинского образа Зебулона Колесса, свисающего с потолка.

– Пять лет назад, сестра Кэтрин.

– И что говорят твои врачи?

– Неоперабелен. Несколько месяцев, если не недель...

Толпа сочувственно перешептывается – как срежиссированные вздохи удивления, которые все слышали в телеиграх.

– Ты все попробовал, брат Джордж?

Лысая голова Белуэзера опускается в кивке.

– Химиотерапия, травы, кристаллы...

– Но пробовал ли ты Господа, брат? – В голосе сестры Кэтрин слышатся менторские нотки. Снова микрофон в дрожащее лицо.

– Нет, до этого дня... до этой минуты! – По лицу умирающего текут слезы. Камера наплывает, бледные черты заполняют весь экран. – Помогите мне, сестра Кэтрин! Я не хочу умирать... Прошу вас...

Руки больного, высохшие и костлявые, старушечьи руки, цепляются за руки проповедницы. От всхлипываний он вот-вот рухнет.

– Веришь ли ты в силу Господа нашего Иисуса Христа возвращать жизнь умершим, зрение слепым, слух глухим, здоровье параличным?

Белуэзер прижимается щекой к пальцам сестры, глаза его ничего не видят от слез.

– Веруюверуюверую!

– И готов ли ты, брат Джордж, принять Окончательное Исцеление?

Он кивает – от волнения он не может говорить. Аудитория перешептывается – они знают.

Кэтрин Колесс машет рукой рабочему сцены, чтобы взял микрофон и подержал ее жакет из золотого ламе. Камера отступает, чтобы лучше видеть чудо. Сестра Кэтрин хватает умирающего за плечи, заставляет встать перед ней на колени, спиной к публике. Зал синхронно задерживает дыхание: ради Окончательного Исцеления эти люди и пришли сюда. Даже Зебулон Колесс на пике своей славы не пытался делать вещей таких грандиозных и пугающих.

Закатив рукава, Кэтрин поднимает над головой правую руку, растопыривает пальцы и вращает ладонью, чтобы все видели: в руке ничего нет. Рука повисает в воздухе, яростно подергиваются мышцы предплечья, как живые веревки. И вдруг эта рука пикирует вниз, как орел на добычу, и исчезает в теле Джорджа Белуэзера.