- Флоренс!

Не хочу утверждать, что папа проревел это слово, но более мягкие синонимы совершенно не годятся для того, чтобы в точности передать силу звука, которую он вложил в новое имя нашей стенографистки - отец заявил, что будет называть ее именно так и никак не иначе.

В дверях появилась мисс Кинан, поведшая себя на этот раз несколько странно - вместо того чтобы направиться к папиному столу с той легкомысленной шумливостью и самоуверенностью, которой, как уверяет склонная к преувеличениям пресса, отличаются секретарши, она так и осталась стоять в дверях, ожидая дальнейших приказаний.

- Флоренс, проследите, чтобы на мой стол впредь не попадала корреспонденция, имеющая отношение к рифмоплетству моего сына.

- Хорошо, мистер Тин, - ответила она голосом удивительно кротким для человека, привыкшего разговаривать с папой, точно она была членом его семьи.

- Дорогой папа, - попробовал было возразить я, когда мисс Кинан удалилась, - я и впрямь думаю...

- Не смей называть меня дорогим папой! И вовсе ты ни о чем не думаешь! Тот, кто думает, не станет таким...

Бессмысленно повторять здесь папины слова, большей частью совершенно безрассудные. Даже глубокое чувство сыновней преданности не могло сдержать возмущения, которое - и я это чувствовал - отразилось на моем лице. Но я выслушал все молча и, когда он, сделав нажим на последних словах, швырнул мне письмо из "Жонглера", я удалился к себе.

В письме, которое попало папе на стол из-за небрежности редактора, не дописавшего после нашего имени "младшему", речь шла о сонете, уже упомянутом мною, - о сонете под названием "Притворные слезы". Редактор полагал, что заключительное двустишие - и он приводил его в своем письме - не соответствует, как он деликатно выразился, моему обычному уровню и просил это двустишие переделать, поточнее соотнеся с тоном предыдущих строк, для которых, по его мнению, тон этот был чересчур серьезен:

Нелепее, чем блеск рождественского шара