— Ты тоже пойдёшь! — велел один из воинов пленнику, много лет назад захваченному при набеге на деревню племени уитото, да так и оставшемуся с карихона.

— Надеюсь ты помнишь, собака, что мясная пища не для рабов! Это я к тому, что придётся тебе готовить! — объяснил воин, ухмыльнувшись.

Много ли отравы достали индейцы, где и как её раздобыли — об этом в точности не известно. Но только на обратном пути предводитель отряда начал подумывать, что не худо бы настрелять дичи — запасы все давно съедены. Остановились, выбрали желающего и велели ему быстрее бежать вперёд, да постараться добыть тапира.

— Дом уже близко, — предложил кто-то, — пусть сразу несёт мясо в деревню, а нам оставит только сердце, печень и лёгкие.

На том и порешили, и охотник заспешил по тропе. К концу следующего дня индейцы вышли к берегу речки.

— Смотрите, наш друг не подвёл нас! — указал предводитель на верёвку, один конец который был привязан к корню дерева, а другой уходил в воду.

Подойдя ближе, охотники увидели на конце верёвки какие-то потроха.

Люди повеселели, побросали вещи на прибрежный песок, бросились разводить костёр. Вскоре пленник уже снимал пену с закипевшего бульона.

— Буль-буль-буль, буль-буль-буль! — пел горшок с мясом, а повару почему-то слышалось:

— Отведай меня, отведай меня!

Впрочем на языке карихона эти слова плохо отличимы от бульканья. И тут пленника осенило: горшок хочет, чтобы он, повар, выпил хотя бы отвар, раз уж мясо рабам заповедано. Но почему? Да потому, что в горшке, вероятно, вовсе не потроха тапира, убитого ушедшим вперёд товарищем, а что-то иное.

— Эй, нельзя это есть, выбросим, а ещё лучше пусть так и варится, да только без нас! — пытался образумить слуга хозяев.