— Нет, Алеша. Ты сейчас за это не берись. Ты ведь сейчас кто? Ты для властей подозрительный. Документов никаких. Партийный билет предъявить не можешь. Об этом заботься, чтоб бумаги свои вернуть, врага изловить. А как станешь полноправным, да еще коммунистом — тогда иди к властям, иди к ученым, требуй — дело святое. А еще лучше: сходи а тот овраг, набери в бутылку своей «влаги жизни» и представь кому следует — вот она, испытывайте! Тогда, наверное, поверят. А сейчас — промолчи…

— Как же промолчать? Ведь и о гаде том ползучем придется сказать, и о ранении?

— Это надо. И скажи, что нож, наверное, вскользь пошел. Не слишком, дескать, тяжелая рана была. Может, так и было? Откуда тебе знать…

— Так ведь зажило совсем. За такой срок и легкие раны не затягиваются.

— Ну, не знаю… Придумай что-нибудь. Утро вечера мудренее…

Утром Егоров получил свою одежду — чистую, заштопанную и выглаженную. Он понял, что Анна поднялась на зорьке, чтобы все успеть. И щетка сапожная нашлась, и сильно сточенная бритва.

— Иванушки моего… царство ему небесное…

— В гражданскую?

— На Перекопе…

Егоров хотел было спросить: чего же она столько лет одна? Но глянул и решил, что такая женщина с первым встречным об этих делах говорить не станет. Завтракали они молча. При дневном свете Анна показалась старше. На лице видны были тонкие морщинки — от крыльев носа к углам рта. Алексей опять подивился ее красоте. Черные косы, свернутые тугим узлом на затылке, были, видимо, тяжелы, и посадка головы от этого казалась горделивой. Егоров поднялся, поблагодарил.

— И тебе спасибо, Алеша…

— Мне-то за что?

— А за то, что не охальничал, не приставал…

Егоров подумал, что Анне и впрямь нередко приходится отваживать непрошенных ухажеров. — …и еще за то, что прямой ты человек и чистую душу имеешь. Таким жить труднее, зато людям с ними хорошо. Желаю тебе; Алексей, чтобы все наладилось, обошлось благополучно. Отпустит начальство — приходи.