Годы учебы в Москве пролетели быстро. Сначала слушатель Егоров дичился, был замкнут и необщителен. Но потом осмелел. Помогли, как ни удивительно, врачи. Однажды на осмотре старичок-невропатолог обратил внимание на шрам, пересекавший висок, и спросил, не жалуется ли Егоров на память, не досаждают ли ему головные боли. Получив отрицательный ответ, нахмурился, с сомнением пожал плечами и что-то записал в карточке, Зыбин вышел из кабинета и тут его осенило: ведь это же спасение! Спасение раз и навсегда! Что взять с человека больного, раненого в голову? Позабыл, как зовут друга? Ну, что же, бывает… И при следующем медосмотре Зыбин повел себя по разработанному заранее плану: бывают, знаете ли, прямо-таки провалы в памяти. И в то же время на способности не жалуется — пожалуйста, готов решить трудную задачу или по истории партии ответить…

В карточке появилась запись: «Явления частичной амнезии. Последствия черепного ранения и контузии». Теперь Егоров-Зыбин был застрахован. Да он к тому времени почти полностью перевоплотился. Не мешало чужое имя. Привык. Отбросил прошлое. Отбросил ли? От Зыбина не осталось ничего, кроме тайной ненависти ко всему, что окружало его теперь. Зыбин видел и понимал, как наливалось зрелой силой Советское государство, видел и чувствовал, что чужие и враждебные ему идеи, мысли, дела стали кровным делом миллионов людей. Он был как будто таким же, как они, и в то же время, отщепенцем, врагом. Со временем он даже привык к тому двойному существованию: на людях — один, наедине с собой — другой. Но где-то, в тайниках души, теплилась надежда — вдруг настанут перемены, вдруг то, что кажется сегодня монолитно-прочным, завтра пошатнется, даст трещину…