Лица создателей отражали сложную смесь настроений. Машина существовала теперь отдельно от них, она была фактом, над которым уже никто не был властен. В это плохо верилось после того, как она столько лет вынашивалась в сознании, после того, как она принадлежала им даже в материале, который сопротивлялся, капризничал, доводил до бешенства, до упадка сил и который надо было день за днем оживлять, чуть не дыханием отогревая каждый винтик и каждый нерв. В ту секунду, когда она, дрогнув, стала приподниматься, все эти люди сделали такое мысленное усилие помочь ей, подтолкнуть, что сейчас испытывали усталую опустошенность, которая медленно заполнялась сознанием полного и очевидного успеха.

Заговорили все как-то сразу и бестолково.

— Висит, черт ее дери!

— Теперь и руки можно пойти вымыть…

— Красавица, а?

— Знаете, мне еще не верится…

— Эх, бутылку шампанского не догадались разбить!

Горда хлопали по плечу, тормошили, он растерянно улыбался. Сверкнув золотыми ободьями очков, протиснулся Мильонер, крепко пожал руку.

— От имени правления…

— А также господа бога и общества матерей-кормилиц, — пробормотал Баллах. — Ох и высплюсь же я сегодня!

— Да, да, — живо подхватил Мильонер. — Конечно, конечно, вам следует отдохнуть. Хочу только напомнить, что завтра в десять доклад на расширенном совете, будут ответственные лица из…

— Послушайте, Мильонер, будьте хоть сейчас человеком, — сморщился Баллах. — Пошли, — подтолкнул он Горда.

"Я все-таки сделал это, — подумал Горд. — Все-таки сделал".

Он оглянулся на машину. Она напоминала уснувшего в воздухе китенка. Масленый глаз смотрел на человека, как бы недоумевая, зачем здесь эта подвижная козявка и чего она, собственно, хочет.

— Сотрите масло, — приказал Горд. — Хотя нет, не надо…

Оставив «гепарда» на обочине, Горд медленно двинулся в глубь желто-багрового осеннего леса.