Аля и Михаил сидят ранним утром на сером бугристом камне, спрятавшемся от научного городка за боком огромной скалы.

Он читает Киплинга:

Я думал, будет время,

Мне не изменит пыл,

И, выжидая юность,

Весну я отложил.

И вот, сперва в тревоге,

Потом в тоске узнал,

Что я, Диего Вальдес,

Великий адмирал!

— Вот как давно это делали! — смеется Аля. — Эх ты, тоже все торгуешься со временем.

— А что? Можно и поторговаться. Только в кредит оно не отпускает. Юность, говорят поэты, рвущийся товар. Все равно ведь она проходит, так лишь бы не напрасно. Я-то старел не зря, как Фауст навыворот.

Из-за угла скалы появляется человек.

— Тревога, Михаил Григорьевич! — говорит он. — Объявлен общий сбор.

По дороге к домикам сбивчиво объясняет. Чуть ниже, на полкилометра, до полусотни километров в сторону, поселку угрожает сель. Время такое, весна, да еще поздняя весна, снег в горах тает, крошечные речушки — курица вброд перейдет — в эту пору превращаются в чудовищные потоки из камней и грязи. Знаете, что было с Алма-Атой пятьдесят лет назад? Аля не знает, и уже Михаил объясняет ей: полгорода обратилось тогда в озеро из грязи.

— У нас просят вертолеты — вывезти людей из поселка. Ваше слово, Михаил Григорьевич.

— Просят. Имеют право требовать! Заправляйте.

— Уже заправлены.

Огромные винты дрожат, трепещут, постепенно раскручиваясь над кургузыми кабинами.

Изо всего, что только создано современной техникой, вертолеты меньше всего походят на машины — во всяком случае, пока не взлетят. Нет в их очертаниях той строгости, что у самолетов, автомобилей, тракторов. Скорее это добродушные домашние животные, некрасивые, зато живые.