Профессор опускает глаза и принимается рассматривать свои грязные обломанные ногти.

— Ну-ну. Кстати, должен вам сказать, что вам… Именно вам — вообще ходить туда противопоказано.

Писатель лицемерно кивает.

— Ну да, ну да… Я, конечно, не ученый… Вот вы — другое дело1 Вы в самом деле ученый? Тогда конечно! Эксперимент, факты… Истина в последней инстанции. Только, по-моему, фактов не бывает. Их вообще не бывает, а уж здесь, в Зоне, и подавно. Здесь все кем-то выдумано, неужели вы не чувствуете? Все это чья-то идиотская выдумка! Нам всем морочат голову. Кто — непонятно. Зачем? Тоже непонятно.

— А может быть, все-таки интересно узнать: кто и зачем?

— Да не в этом дело! «Кто и зачем»? Что толку от ваших знаний? Чья совесть от них сделается чище? Чья совесть от этого заболит? Моя? У меня нет совести, у меня есть только нервы. Обругает какая-нибудь сволочь — рана. Другая сволочь похвалит — еще рана… Им ведь все равно, что я пишу! Они все сжирают! Душу вложишь, сердце свое вложишь — сожрут и душу и сердце. Мерзость вынешь из души — жрут мерзость… Им все равно, что жрать. Они все поголовно грамотные, у всех у них сенсорное голодание… И они все жужжат, жужжат вокруг меня — журналисты, редакторы, критики, бабы какие-то непрерывные… А потом они хвастаются перед мужьями, что я соизволил с ними переспать! И все они требуют: давай, давай! И я даю, а меня уже тошнит, я уже давным-давно перестал быть писателем… Какой из меня к черту писатель, если я ненавижу писать, если для меня писание — это мука, постыдное неприятное занятие, что-то вроде болезненного физиологического отправления…

Он замолкает внезапно и некоторое время лежит с закрытыми глазами. Лицо его подергивается.

— Я ведь думал раньше, что я им нужен, — продолжает он тихо. — Я верил, что кто-то становится лучше и честнее от моих книг.