Мильчевский вышел в институтский коридор, длинный, как очередь в столовую, когда хочется есть. Солнечный свет из огромного окна падал на серый пластиковый пол, усиленно шлифуемый в течение рабочего дня подметками докторов, кандидатов и неостепененных товарищей.

Театр начинается с гардеробной, так полагал великий режиссер. Наука кончается в коридоре, так думал Мильч. Зато начинаются дипломатия и сплетни. Здесь ученые бросаются идеями, обмениваются симпатиями, заключают союзы.

Зеленые стены коридора разрезались на узкие полосы многочисленными белыми дверьми с табличками и надписями; «Вход строго воспрещен», «Сектор испытаний», «Вход воспрещен», «Лаборатория № 11», «Вход посторонним воспрещен», «Научно-технический отдел», «Лаборатория волновой функции», «С огнем не входить», «Брось папиросу» и так далее.

Возле залитого светом окна стоял молодой человек, нетерпеливо барабаня костяшками пальцев по подоконнику. Вокруг его гладко причесанной головы разливалось радужное апостольское сияние, за спиной сонм мечущихся пылинок поднимал и опускал легчайшие ангельские крылья.

Мильчевский сразу узнал эту фигуру, тонкую и подвижную, похожую на вопросительный знак. Патлач собственной персоной. Патлач — назло густо набриолиненным волосам, Патлач — отрицание новенького, только что с плеч заезжего туриста, костюмчика а ля Пари, Патлач — выражение внутренней разболтанной патлатой сущности. Вот он, в одежде херувима с крыльями и нимбом, окруженный со всех сторон запретами и надписями и… ничего? Не хватает только арфы, но она, очевидно, в одном из его бездонных карманов.

Мильч поморщился. Появление Патлача в коридоре научного института его шокировало. По его мнению, этот тип вообще персона нон грата, хотя и вполне годится для специального использования…

— Хм, — сказал Патлач вместо приветствия. — Качаешь науку с боку на бок? Двигаешь ее в сторону?