А мы никуда и не отклонялись. Я говорил о том, что понял две вещи в ту ночь, ровно ничего еще не зная о предмете, которым потом занялся. Первое, что я понял: эта девушка... я влюбился в нее, как... Ну, как Петрарка в Лауру. Без надежды. Вот так: вспоминать ее лицо, взгляд, походку, родинку на шее - знаете, я сумел разглядеть, хотя расстояние между нами было довольно большим... Вспоминать и понимать, что никогда... если я не сделаю чего-то, что сделать был в то время не способен... И я даже обрадовался своему неожиданному пониманию того, что в этом доме девушка не жила, она вошла в дверь, да, но вошла ли в дом? Я понимал, что нет, и был рад этому, потому что если бы она открыла мне дверь... я уже говорил об этом? Если бы она мне открыла, я бы не нашелся что сказать, и тогда мне не оставалось бы ничего другого, кроме как повернуться и уйти - уже навсегда. А так... была надежда. Понимаете? Надежда есть всегда, когда что-то еще не произошло, и потому не нужно доводить что бы то ни было до логического конца. Тогда и только тогда надежда действительно умирает, потому что она не может выжить в тупике, а всякий конец - в том числе счастливый - это тупик. Во времени или в пространстве, а по жизни - точно...

Это я понял тогда. И понял еще, что самые важные события - на этот раз я имею в виду науку - могут не повторяться, могут вообще быть единичными случаями, как этот эпизод с девушкой... Тина. Не спрашивайте - почему. Не от Валентины, нет. И уж не от болотной тины, конечно. Просто... В мозгу возникло это имя... Так я о проблеме единичных выбросов в научных экспериментах. Вот здесь я прошу вас быть внимательной. Ваша камера, конечно, все запишет, не сомневаюсь, но рассказываю я не для камеры и даже не для ваших читателей, им вы сами перескажете, могу представить - какими словами, послушайте, я рассказываю для вас, хочу, чтобы вы поняли и узнали, узнали и, главное, поняли...