Когда громада с населением многоэтажного дома начинает неистово дрожать, нехотя трогается, разгоняется безудержно в тартарары, готовая взорваться, я только молюсь, надеясь на милостивое окончание экзекуции. До чего ненавижу сырым яйцом болтаться в руках неподконтрольного, неизвестного мне оператора. Предпочитаю дорогу железную. Куда лучше сидеть-считать пролетающие столбы, водокачки, глазеть на любой скучнейший пейзаж, дремать под перестук пассажирского поезда. К сообщению между Европой и Америкой это, увы, не относится. (Туда не ходят поезда! - заметил старухе дед в их знаменитой дискуссии.) К тому же поездом натурально ехать в какой-нибудь там Рыбинск или Кустанай. В Париж нужно лететь. Чья душа не летает в Париж, хотя бы в мечтах?
Когда закрадывается тревога, мое чудодейственное средство - немедленно оглядеться, чтобы превратиться в увиденное, во что-нибудь благоразумное, надежное в своей благоразумности. Во время болезненной операции, например, изучать увязку балок на потолке, размышлять о хитроумности сверкающего никелем зубоврачебного аппарата, оказавшегося в поле зрения. Но самое лучшее- это лица людей. Я смотрю на незнакомые лица вокруг и, если полюблю их, я, будто заверенный самим господом Богом, знаю, что никакие напасти не могут с ними случиться.
Среди моих попутчиков, проходивших регистрацию, мне понравился чернобородый крепыш, эдакий бесстрашный землепроходец;он шутил с высокой дамой, показывая крепкие волчие зубы. В очереди за ними две пожилые семейные пары оживленно разглядывали зеленый путеводитель Мишлена.