Оттуда вид на верхний Бродвей, парк Трайон и подвесной мост Вашингтона в два пролета: верхний - Джорж, нижний - Марта. Вдоль излучины Гудзона, по западному нижнему краю тянется Генри Хадсон Парквей. Обычно ранняя пташка, я открываю глаза, когда небо слабо светлеет вокруг лунного серпа. Внизу, под облаками еще ночь. Далеко на хайвее перемигиваются блинкеры и красные стоп-сигналы. Часто я внимательно слежу, как экономный небесный супер выключает за ненадобностью луну, всевозможные ночные огни; призрачно бесцветные еще машины скользят мимо бесцветных силуэтов домов, будто рыбины под ненастной водой или амебы под микроскопом. Пока не вытянется заря и не проявятся, вдруг, звонкие североамериканские краски - яркозеленый сектор бейзбольного поля, красный кирпич домов, пестрота рекламных щитов. Иногда действие не обходится без старомодных картинных излишеств, когда дымные лучи солнца расходящимися пучками пронзают тьму в живописном стиле Клода Лорена.

Тогда я врубаю утреннюю станцию Радио Франс Интернасьонал с сообщениями о сегодняшней погоде и о вчерашних забастовках во Франции, воображая себя в Париже; или без устали гоняю опять и опять головокружительную запись Монтана:н О, Пари! Расцветает любовь в двух веселых сердцах.

И всего, от того, что в Париже влюбились они. И весной...

И так далее по тексту Франсиса Лемарка

Макс, тот, что отвозил меня в аэропорт, мой добрый сосед и приятель. Он внук репрессированных венгерских коммунистов-евреев. В детстве бывал в Москве, и ему нравится говорить 'по-русску'. Ему не надоедает, пугая людей, взять и каркнуть из-за спины н'Драсс-Вуй-Тэ! Отчего сам же он первый возбуждается, ожидая Бог -весть какой реакции. К припадкам его буйного веселья я привык. В целом, он не ерник, - скорей меланхолик и натурфилософ по настроению. За свою эмиграцию перепробовал все - бизнес с очками, продажу страховок, недвижимости и участков во Флориде. В результате остался на нуле, но при упрямой надежде - однажды чудом разбогатеть, разыграв удачную схему.