Потом мы запаслись съедобными лепешками, которые привозили из другого цеха.

На площадь обезьяны вывезли новые тележки. На них стояли металлические кубики, игрушечные зверюшки, предметы, похожие на вазы для цветов. Пожалуй, это была посуда, хотя мы ни разу не видели, чтобы кто-то ел или пил из нее. Эти предметы карлики разбирали особенно быстро.

Вскоре обезьяны увезли пустые тележки, и вслед за ними мы беспрепятственно прошли на территорию завода. Может быть, этому способствовало то обстоятельство, что Гавриил Георгиевич, все еще восседавший на плечах Валеры, переговаривался со своими собратьями, которые изредка встречались на песчаных дорожках. Вообще, на заводе он держался как хозяин, кричал "быстрей!" или "работай лучше!" замешкавшимся обезьянам, и они выслушивали эти "ценные указания" без удивления, правда, и не торопились их выполнять.

Гавриил Георгиевич обнаглел настолько, что, когда Валера устал быть "конем" и попробовал ссадить карлика на пол, тот крутанул его за ухо. Это уже было слишком!

Но Валера отвел мою руку от своего "седока", сказав с обычной своей мягкой улыбкой:

- Он же не больно...

И я невольно снова вспомнил фразу командира о той единственной причине, из-за которой он кажется нам простаком.

"Неужели доброта может оглупить человека? - думал я. - Или, во всяком случае, обманывать тех, кто за ним наблюдает? Но почему? И в чем или в ком тут дело? В наблюдаемом или в наблюдателях?.."

Карликов на заводе было немного. Одни из них сидели в стеклянных будках рядом с обезьянами-операторами, другие разъезжали по цехам, подобно нашему Гавриилу Георгиевичу, на чужих плечах, да еще подгоняли своих "коней" хлыстами. Вот одна из обезьян, поравнявшись с нами, замешкалась. Она с любопытством осматривала меня, протянула руку и длинными гибкими пальцами ощупала полу моей куртки. Ее седок безуспешно щелкал хлыстом. Большие, темные, всегда поражавшие нас выражением бесконечной терпеливой доброты глаза обезьяны встретились с моими. Я погладил ее по голове, и она издала звуки, похожие на кошачье мурлыканье.