Койя все никак не могла наглядеться на него. Дэвид тоже был высок, серый костюм не мог скрыть его атлетического сложения. Лицо было скуластое, узкое, с синими глазами, а волосы — белокурые, с соломенным оттенком, присущим представителям аристократических семейств Гермеса. Осанка у него была прямая, что тоже свойственно этому сословию, но вот губы казались унаследованными от кого-то еще, поскольку были слишком улыбчивыми. Пока Дэвид не нуждался в медитехнической помощи: он и так выглядел моложе своего возраста. А был ему сорок один год.

Дэвид и Койя чокнулись пивными кружками и улыбнулись друг другу, но вопль ван Рийна заставил их невольно переключить внимание на него.

— Что вы сказали?! — взревел торговец. Его черные кудри, какие были в моде лет тридцать назад, разметались по мясистым плечам. В голове Фолкейна пронеслось воспоминание о том, как совсем недавно одна конкурирующая фирма разработала целую шпионскую операцию, чтобы выяснить, завивается старик или нет. Ответ на этот вопрос помог бы ей рассчитать, как скоро начнет ослабевать его хищная деловая хватка. Но попытка шпионажа провалилась.

— Не надо шутить, Леннарт! — гремел ван Рийн. — Это вам не к лицу. Даже в шутовском наряде, с красным помпоном на носу и намалеванной ухмылкой, вы все равно будете выглядеть так, словно собираетесь цитировать какого-нибудь жалкого еврейского пророка, поющего за упокой. Давайте серьезно обсудим, как нам устроить все таким образом, чтобы положить конец этой заразе!

Взгляд Ханни Леннарт буравил его с расстояния в несколько тысяч километров. Она была тощей блондинкой болезненного вида, в нелепой тунике, расшитой золотом.

— Это вы занимаетесь шутовством, мастер ван Рийн, — ответила Ханни. — Я вам понятным языком говорю: «Домашние Компании» не пойдут против законопроекта Гарвера. И позвольте мне, ради вашего же блага, внести предложение. При нынешнем настрое общественного мнения вам будут давать дурные советы натравить на этот законопроект как ваших явных лоббистов, так и тайных мастеров подкупа. Они непременно дотерпят неудачу, и единственным вашим завоеванием станет всеобщая неприязнь.