Открывая бутылку, он заметил, что крышка завинчена неплотно. Он поднял бутылку, разглядывая ее на свет. Отпечаток губы на горлышке. Нет, она совсем как дитя. Это уже ни на что не похоже. В приливе раздражения он вылил сок в раковину, а бутылку швырнул в мусорное ведро. А ведь когда-то она была такой аккуратисткой, чуть ли не стерилизовала свои вилки-ложки, чашки и тарелки, чтобы ему, не дай Бог, не досталось что-нибудь, что побывало у нее во рту. Как будто она была заразна.

С какого-то момента они перестали заниматься любовью. Он не мог даже припомнить, когда они последний раз целовались.

Он посмотрел на выброшенную бутылку из-под сока и устыдился своей вспышки. Этим ничего не изменишь. Он уже тысячу раз рассказывал об этом и друзьям, и родным, и все в один голос говорили ему, что тут уж ничего не поделаешь. И все-таки иногда Дженни его пугала. Он знал ее лучше, чем кого бы то ни было, и все-таки она его пугала.

Если бы только можно было любовью, поцелуями, прикосновениями уничтожить, стереть ее болезнь, он бы сделал это.

— Я услышала шум. — Голос звучал так слабо, что он едва узнал его. — Я не знала, что ты дома.

Он обернулся. Она стояла, плотно завернувшись в одеяло. На щеках и шее подрагивали жилки. Он попытался улыбнуться ей, но губы не повиновались.

— Тебе лучше лечь, — сказал он. — Ты замерзнешь.

— Я всегда мерзну, — огрызнулась она.

— Я знаю, Дженни. — Он подошел ближе и обнял ее. — Я знаю, — повторил он и прижался к ней чуть теснее. После минутного колебания она тоже придвинулась к нему — по крайней мере ему так показалось.

— А ты будешь со мной? — шепнула она.

— Конечно, побуду, — сказал он ласково, ведя ее в комнату. — Я останусь с тобой столько, сколько захочешь. Хоть навсегда.

Через час или около того она снова уснула. Джин лежал рядом с ней, с нежностью водя рукой по ее спине, чувствуя каждую жилку, каждую косточку. И тут зазвонил телефон.