— Раина, у меня золотые глаза, — еще более вкрадчиво проговорил он, ластясь к ней. — Чудные, сияющие золотые глаза. Не упрямься.

— Буду. Что ты мне сделаешь?

— Не дам сладкого. Посажу в пещеру с летучими мышами. — Глаза его, и в самом деле цвета жидкого золота, лукаво блеснули. — Или… не пущу посмотреть на закат. Я собирался, но раз ты такая гадкая…

Он отвернулся и притворно вздохнул. Раина подняла мокрое от слез лицо.

— Это правда? Или ты смеешься надо мной?

— Ты споешь мне? — живо спросил он.

Раина стиснула кулачки и в отчаянье ударила его в грудь, но только поцарапала кожу о сверкающий небесно-голубой панцирь. Тогда она разрыдалась.

— Ненавижу! Ненавижу тебя! Тюремщик мой, палач! Желтоглазое чудовище!

— Спой мне о том, как сильно ты меня ненавидишь, — невозмутимо предложил он. Ответом ему были только горькие всхлипы, и тогда он заметил: — А солнце меж тем спускается все ниже и ниже. Скоро оно исчезнет в море, и не на что будет смотреть.

И так велико было желание бедной девушки хоть ненадолго выбраться на свет из темных, душных залов подземного дворца, что она поспешно утерла слезы и встала.

За все те неисчислимые годы, что провела она здесь, ее тюремщик впервые сам предлагал ей прогулку наверх. Все ее просьбы об этом до сих пор оставались без ответа, и она боялась, что неожиданное великодушие оставит золотоглазого хозяина так же внезапно, как и появилось.

— Я буду петь тебе весь вечер, если ты я впрямь выпустишь меня наверх, пока не сядет солнце, — пообещала она.

Между этими двумя существовал нерушимый договор: можно бесконечно изворачиваться и увиливать от ответа, но если слова произнесены, отказаться от них невозможно. Данное обещание, коль скоро оно давалось, должно было быть исполнено, как им, так и ею. Поэтому он перестал торговаться и удовлетворенно хмыкнул.

— Тогда живо найди что-нибудь, чем завязать тебе глаза, Я не хочу, чтобы ты знала путь наверх.