«На свете есть еще и любовь», — с душевной мукой вспомнил он слова старика с Небесной Фермы. А Елена, его умершая дочь, пребывающая в Анделейне, сказала: «Позаботься о ней, любимый. Позаботься хотя бы ради того, чтобы в конечном итоге она смогла исцелить нас». При виде Линден у него защемило сердце. Он потерял и ее. Потерял все.

Словно почувствовав на себе его взгляд, Линден подняла глаза, машинально убрала с лица длинный локон, и Ковенант увидел, что случившееся не прошло для нее даром. Усталые глаза глубоко запали, щеки покрыла мертвенная бледность, а складочки у уголков рта выглядели так, словно их пробороздили слезы. Он смотрел, и в нем нарастал беззвучный протест. Неужто все это время, с того самого часа, как они избавились от никоров, Линден провела у его постели? Она, так нуждавшаяся в отдыхе?

Встретив его взгляд, Линден поднялась на ноги и сдвинула брови, что было явным признаком гнева или тревоги. Изучая Ковенанта с помощью своего видения, она приблизилась к гамаку и, по-видимому, ощутила нечто, отчего линии у ее рта сделались еще строже.

— Так ли это? — требовательно вопросила она. — Ты решил отступиться?

Ковенант вздрогнул — неужто его неверие в себя столь очевидно?

В тот же миг выражение ее лица изменилось, на нем появилось сожаление. Линден опустила глаза и бесцельно развела руками — так, словно ее рукам была известна неудача.

— Я не то имела в виду… — начала она. — …то есть я пришла не затем, чтобы сказать тебе это. Я вообще сомневалась, стоит ли приходить сейчас. Ты столько перенес — может быть, следовало дать тебе подольше времени… — Линден снова подняла глаза, и, встретив обращенный к нему взгляд, Ковенант поразился ее целеустремленности. Она находилась здесь потому, что имела свое собственное представление — и о надежде, и о нем. — …Но Первая собиралась прийти сама, вот я и решила опередить ее… — Линден вперила в Ковенанта такой взгляд, словно искала способ вытряхнуть его из гамака, из его отрешенности и одиночества. — Она хочет знать, куда мы направляемся теперь.