И не поверишь - их уж нету,

Ушли, как детские мечты,

Сказав "прощай" дневному свету.

И не поверишь, что они,

Не скажут слова, не ответят,

Ох, боль ты - боль ты, не вини!

Быть может, где то тебя встретят...

И Дима остался жить в трехкомнатной квартире с бабушкой и дедом. Бабушка, прожившая тяжелую жизнь - отдавшая молодость войне с фашизмом, а потом, надрываясь, восстанавливала с миллионами других покореженную махину империи... Теперь она была слаба здоровьем, часто кашляла, но осталась, как и была в юности доброй, ласковой.

Дед, в противоположность ей, был человеком грубым, и всегда, когда были у него деньги, обращал их в выпивку. Только получал он свою пенсию - тут же усиленно начинал ее пропивать - допивался, порой, до белой горячке. Матерился он на бабушку, а, порой, и на Диму. Иногда он доводил до квартиры и своих дружков, а, когда кончались деньги, занимал и у них.

Сам же Дима, по смерти родителей получал некоторое пособие, которое, однако, было столь незначительно, что жить бы на него пришлось впроголодь, отказывая себе во всем. Потому Дима, по окончании школы, где проучился он кое-как - с двойки на тройку - поступил он на завод, где и работал теперь, но не целый день, а в полсмены, отдавая вторую половину дня прогулкам по лесам да по полям, сочинению стихов...

У порога Дима был встречен пронзительным лаем рыжего пса своего Джоя, который, виляя хвостом, запрыгал было пред ним, но тут, увидев кота, отступил, - черные глаза собачки обиженно заблестели, казалось - выступят из них слезы...

Дима поставил Томаса на пол - и котенок, не сколько не смущаясь, тут же забегал по коридору - вот перепрыгнул чрез спину пораженного такой неслыханной дерзостью Джоя.

- Ничего, не волнуйся. - Дима почесал за ухом пса, который неотрывно и внимательно смотрел в глаза своего хозяина. - Завтра я его уже заберу и ты останешься властителем этой квартире.