Пейзаж оживляли только “канарейка” из отделения и наш “рафик” с Петровки, на котором прибыла дежурная бригада. Несколько женщин, ребятишек и один старичок молча стояли вокруг. Мы вышли из машины и вошли в парадное. Старший сержант, сидящий на ступеньках, при виде нас вскочил и надел фуражку. Мы показали свои удостоверения.
– Третий этаж, направо, там увидите, – отрапортовал он.
По сравнению с улицей на лестнице было прохладно, почти сыро и совершенно темно. Мы поднимались, осторожно держась за перила, нащупывая ногами каждую ступеньку.
– В такой обстановке просто грех кого-нибудь не прихлопнуть, – проворчал Северин. – Хоть бы переноску догадались повесить.
На площадке третьего этажа стояли и курили зам по розыску из отделения Дима Балакин и с ним кто-то из его сыщиков. Я молча пожал им руки, а Северин сурово сказал:
– Лестницу осветите. Сейчас Комаров приедет, ух, он вас! – и пошел в распахнутую настежь дверь квартиры.
Здесь освещения хватало: стояли две лампы на треногах. Из одной двери выпадала полоска дневного света, слышались гулкие голоса.
Это, конечно, была коммуналка – длинный коридор, где-то вдалеке заворачивающий направо, с двух сторон ряды комнат. Все как в моем детстве – не хватало только велосипеда на стене.
Наша комната была первой от входной двери, а там, за поворотом, в глубине лабиринта жил минотавр. Звался Он Сережкой Алексеевым, был старше меня на пять лет и так отравлял мои юные годы, что я лет в восемь всерьез подумывал бежать в Ленинград, к дяде по отцу, даже стал копить продукты на дорогу.