За стеклом появилась физиономия хозяина, красная и недовольная.

– Открывай, открывай, – приговаривал Балакин. – Хоть раз в жизни проветришь свое помещение.

Шпингалет щелкнул, и Данилыч, оттолкнув створки, навалился грудью на подоконник. Я увидел, что это здоровенный мужик, косая сажень, то, что называется “будка”, только изрядно заплывшая уже жирком. Вместо левой руки у него была культя, нежная и розовая.

– Чего тебе опять надо, ирод? – спросил он Балакина со страданием в голосе. Меня ему, кажется, по-прежнему не было видно. – Что ты, коршун, опять пришел больного человека, трудового инвалида терзать?

– Это как следует понимать “трудового инвалида”, Иван Данилыч? – весело, не в тон ему, спросил Дима. – Ежели в смысле “инвалид труда”, так ведь всей округе известно, что ты по пьянке под поезд свалился на станции метро “Красносельская”. Ну а если в смысле того, что ты, несмотря на инвалидность, продолжаешь трудиться, так это уже вовсе вранье. Площадь государственную сдавать за денежки кому ни попади – не велик труд.

– Ты докажи сперва, – пробурчал Данилыч. – Чего надо?

– Поговорить, – душевно ответил ему Балакин. – Потолковать с тобой охота. Так ты бы пустил меня в дом, а? Нехорошо ведь человека на улице держать.

– О чем потолковать? – все так же хмуро спросил инвалид, не трогаясь с места.

– Да разве ты не слыхал? – удивился Балакин. – Женщину вчера в шестнадцатом доме убили.

– Слыхал. А я при чем?

– Да я и не говорю, что ты при чем. Но у тебя тут разный народ бывает. Может, слышал кто чего или видел?

– Ктой-то у меня бывает? – настороженно спросил Данилыч. – Никто у меня не бывает. Завязал я с этим делом. Как штрафанули вы меня тогда на пятьдесят целковых, так и завязал.

– Неужто и сейчас никого нет?

– Нету...

– Вот и пусти меня в дом, – простодушно резюмировал Балакин.

Но, увидев, что хозяин медлит, сказал уже серьезно и жестко: