– Не очень, – уверенно сказал Северин. – На кой черт надо на всю страну рекламировать орудие... то бишь средство.

– Ну нет, – протянул Комковский. – Я, например, совсем не об этом думал, а о том, как бы среди чересчур нервных мамаш паники не случилось. А что до всяких орудий... И средств, – он скосил на меня глаз, – так по твоей логике. Стас, можно дойти до того, что топоры перестать в магазинах продавать, так, что ли?

– Ну, ты махнул, Игоречек, – не удержался я. – По твоей логике выходит, что можно пистолеты свободно продавать. Как в Америке. А там, говорят, по статистике чуть не каждую минуту кого-нибудь убивают.

– Нет, – упрямо замотал головой Комковский. – По моей логике так не выходит. Это вы ее в другую сторону раскручиваете. Что пистолеты продавать свободно нельзя, меня убеждать не требуется: легкодоступность, конечно, ведет к преступлению. Но я-то о другом говорю. Когда мы на банках с крысиным ядом пишем: “Опасно для жизни!”, мы этим не преступникам средство указываем, а бережем всех остальных нормальных граждан, и особенно детей, от несчастных случаев.

– Но если даже на миллион нормальных попадется хоть один ненормальный... – возразил, но без прежнего энтузиазма, Северин.

– Брось! – рубанул Комковский. – Убийство – всегда патология. Если не в медицинском смысле, так в социальном наверняка. Я даже не беру случаи, когда из мести или там из ревности, в состоянии аффекта. Но корыстное... – Тут Игорь снова назидательно воздел палец. – Если человек за деньги, за барахлишко или ради иной какой своей пользы другого жизни лишает... Если он дошел до этого, всей своей жизнью поганой до этого дожил, тут никакая твоя профилактика ни к черту не поможет: он и орудие найдет и средство. И тогда останется только одно.

Комковский, большой любитель дешевых эффектов, замолчал. Но мы с Севериным давно уже на его штучки не покупаемся и потому сидели, набрав в рот воды. Наконец я сжалился над ним и спросил: