А я не могу кричать: в горле комок, но я знаю, что вытолкну его и тоже завою через минуту, потому что без крика нельзя ни делать, ни видеть того, что я сейчас сделаю и увижу…

…нельзя, нельзя…

…вот они, щипчики…

…я поднимаю руку, примериваюсь…

…и…

…руку перехватывают на полпути к воплю.

— Не стоит, Леонид Романович. Право же, не стоит.

Он чуть сильнее сжимает пальцы, и щипчики падают на пол.

Я не могу мыслить трезво, но даже в полубреду вдруг понимаю, что случилось невероятное и Ритуал нарушен. Передо мной — молодой человек, впрочем, нет, скорее — человек моих лет, так что не очень уж и молодой. Он в элегантном сером костюме-тройке, галстук в тон, и ни пятнышка белизны, ни единого! — даже рубашка строгого кремового оттенка.

Он совсем чужой; он непредставим здесь, среди белого кафеля.

И он улыбается.

Сочувственно, немного грустно.

— Вы ведь согласны, что это ненормально, Леонид Романович?

И, выдержав паузу:

— Да знаю я все. Только не нужно это, право же…

Славно звучит это «право же», изумительно мягкое, словно бы даже с легчайшей картавинкой, староинтеллигентской этакой всероссийской картавинкой, от гувернантки во младенчестве впитанной.

И, представив себе эту гувернантку в твердом чепце, я прихожу в себя. Исчезла дрожь, и в глазах не стелется бело-красный туман, и все вокруг плывет и тает, кроме умного, спокойного лица под безукоризненным пробором.

Да кто ж ты такой, человече?

— Об этом мы еще поговорим, Леонид Романович. — Он улыбается, и в уголках глаз собираются нежные морщинки. — Обязательно поговорим. Но не здесь же, в самом-то деле. Не место здесь вам, батенька, право же…