— Ты не должна была так говорить с ним!

Ни теплая ванна, ни камин, ни пуховая нагретая постель не могли унять дрожь испуганной Эйлин.

Да, нужно было просить. Покорно и жалостно…

— Он так улыбался, так… Я чуть не потеряла сознание!

Она и сейчас была на грани обморока — и оттого еще красивее. Тонкие изящные руки, сцепленные на белой груди, расширенные синие глаза, дрожащие нежные губы, разметавшиеся по подушкам золоти-стые волосы…

Мы с ней — будто ночь и день, или, вернее, ночь и утро. Мои мысли светлы, лишь когда я думаю о ней.

— Он тебя не обидит, — я присела на кровать. — Ведь он не ищет не-весты для себя.

— Но он так смотрел!

— Просто любовался. Все всегда тобой любуются, и Лорд-Оборотень не исключение.

Я заставила ее улыбнуться. Разжала сцепленные пальцы, разгла-дила шелковые волосы, коснулась бархатной щеки, прохладного лба. Шепнула:

— Спи, милая. Он не обидит тебя.

Когда отняла ладонь, Эйлин уже спала. Если б я сама была так же уверена в своих словах! Кутаясь в теплую сорочку, я ступила коленом на кровать — и застыла. Вой — близкий, заунывный, голодный вой… Вол-ки, волки, зимние волки. Стая… выходящая из замка и исчезающая в нем.

Кошмары мучили меня всю ночь.

…Я бреду по снежной, залитой лунным светом равнине, а вой на-стигает меня. Пытаюсь бежать, но проваливаюсь в снег по пояс. Обо-рачиваюсь в отчаянье и ужасе. И вижу несущуюся по моим следам волчью стаю. Впереди — белоснежная огромная волчица, и глаза ее — холодные безжалостные глаза леди Найны…

Что за волшебник трудился всю ночь в парадном зале? Множество свечей — была зажжена даже громадная люстра под потолком — и пламя камина разогнали мрачный полумрак. Старинные гобелены, светящие-ся не увядшими красками, шкуры, брошенные там и сям, длинный стол, сияющий серебром, живым пламенем вин, накрытый причудливыми блюдами…